Зависть

Автор Самвел Мужикян / 20 Июля 2013

Опубликовано 20 Июля 2013

Прочитано 2204 раза

Мы часто разбрасываемся словами, направо, налево, не придавая значения тому, что слова сами по себе являются неким «оружием», способным либо уничтожить, либо спасти.

Это наглядно видно на маленьких человечках, только-только познающих жизнь, и, если у них с самого детства есть любовь, забота, доверие, добрые слова, они, как правило, растут без комплексов, отзывчивыми и открытыми. А где постоянно рвутся страсти, крики, злоба, детская натура разрушается на долгие годы, и в зрелом возрасте мы застаем человека неполноценного, злобного. Добрые слова нужны во всяком возрасте, потому что мы, так или иначе, все равно остаемся детьми всегда.

Когда-то я прочитал историю из детства одного известного человека. Ему было четыре года, время было военное, и они с матерью вдвоем через лес пробирались куда-то к своим родным. Где-то сзади, вдалеке тревожно грохотало, впереди было темно. Ему было страшно, и он держался, вцепившись в юбку матери, и они шли, как тени, очень тихо, стараясь не говорить.

Лес пугал своей молчаливостью и бесконечностью. И вдруг они увидели деревянный мост через речку. Уже практически наступила ночь, мост показался ему страшнее леса. Мать тихонечко присела к нему и сказала: «Сынок, я боюсь идти. Ты у меня, я знаю, очень храбрый, помоги мне». И тут этот маленький мальчик по-мужски в кулачок взял мамин палец и уверенно и размашисто пошел вперед. Ему все стало нипочем. Какой лес, какой мост? Ноги ступали по поверженному мосту, он впереди, мать сзади. Страх разбился в дребезги и остался в лесу.

Уже пройдя мост, он продолжал ступать победным шагом, когда мать остановила его, обняла крепко, поцеловала и сказала: «Какой ты у меня мужчина, сынок! Спасибо тебе». Этот случай уже тогда сформировал и сделал из малыша человека сильного, волевого, сострадательного к чужим бедам – мужчину. Здесь сошлось, конечно, многое: тревога, время, но было главное – любовь и доверие.

Теперь к чему я все это. Я снимался в одной картине, съемочная группа должна была меня забрать от метро «Ломоносовская». Приехав чуть раньше, я побрел на близлежащий базар просто посмотреть. Случайно мой взгляд поймал одиноко сидящего человека на скамье. Это был известный и уже потрепанный непонятно чем пожилой с виду артист, назовем его «Б». Хотел было подойти, но что-то внутри резко запротестовало. Мы были знакомы, но я подумал, мало ли, человек отдыхает, вышел с утра прогуляться, зачем тревожить. Пройдя уже довольно по рынку, мне отзвонились и сказали, что машина подъехала, и можно уже ехать. Садясь в микроавтобус, я вдруг увидел рядом уже сидящего актера «Б». Мы вежливо поздоровались. И пока мы ехали, он всю дорогу меня о чем-то несущественном расспрашивал. Я почему-то неохотно ему отвечал, но в основном говорил он. Есть такая порода людей, которые задают тебе вопрос, и когда им кажется, что ответ не совсем полноценный, то начинают отвечать за тебя. Но мне было все равно. Приехав, нас тут же начали готовить к съемке.

У меня была игровая сцена, а он сидел где-то вдалеке вместе с многочисленной массовкой. Снимали озорно, весело, тут же на месте импровизировали, шутили друг над другом. Я в центре истории, общее внимание приковано ко мне. В общем, сцена была снята, нужно было операторам перестроиться на крупняки. У меня была маленькая возможность отойти покурить, что я и сделал.

Тут ко мне подходит артист «Б» и начинает говорить: «Молодец Самвельчик, мне нравится, как ты работаешь. Вот я сейчас смотрел на тебя и вспоминал тебя 20 лет назад. Ох, какой ты был чудный «Арман» (cпектакль «Дама с камелиями» в театре Комиссаржевской в 1994 году, где я играл главную мужскую роль). Тонкий, гибкий, пластичный, с длинными распущенными волосами, как Маугли...» На что я сказал: «Постойте, постойте. Вы же сами тогда на каждом шагу меня хаяли в этом спектакле, говорили...». И начинаю ему буквально цитировать его тогдашние слова, переданные мне «доброжелательными» людьми. Воспоминания, раны стремительной волной хлынули из меня… Еще немного, и я… Но тут нас прервали, меня позвали в кадр.

Уже во время обеда, когда я отдыхал, он опять подошел ко мне: «Прости ты меня дурака старого. Знаешь, что это было?! Это была – ЗАВИСТЬ!! Понимаешь?!Ты был молодой, красивый, талантливый, а мы – кто?!» (Кстати, ему тогда было столько, сколько мне сейчас). Он все еще продолжал говорить, но я его уже не слушал. Что мне с того, что ты сейчас об этом говоришь?! Я смотрел на него, нет, не с жалостью. С брезгливостью. Потому что такие, как он, даже из моего тогдашнего театра мелкие людишки-актеришки, даже из художественного руководства моего театра, которые должны были понимать, что это моя ПЕРВАЯ роль в театре, да к тому же ответственная. Вместо того чтобы поддержать меня, вселить надежду, веру в себя, «гадили» вокруг меня и спектакля. Говорили о «семье», а сами «гадили». Как я такое могу забыть?! Они впоследствии отняли мою молодость – это можно забыть и простить?!

Семья у меня все же была, ко мне отечески и нежно относился С.Н.Ландграф, которого я называл «батяней», а он меня «сынулей». Он блистательно играл моего отца. Вокруг все были озадачены такой фамильярностью, потому что Ландграф отличался крутым нравом, с его мнением театр всегда считался, и он никому не позволял с собой обращаться подобным образом. Спасибо ему за это. Т.М.Абросимова, заботами и вниманием которой я тоже пользовался подобно сыну, неоднократно меня выгораживала и наставляла, как мать. Дегтярь Валера, которого я считал своим братом, который мне всячески помогал во всем и всегда. Г.П.Короткевич, моя дорогая А.В.Дельвин, Б.М.Соколов, дядя Ваня Краско – все они были для меня «дядями» и «тетями», все они – цвет театра Комиссаржевской. И конечно же В.Б.Пази!

Когда за минуту до премьеры я уже за кулисами, вот-вот должен начаться спектакль, мне приносит помреж конверт, на котором написано «Самвелу». Ну, понятно, что с чужих, незнакомых рук вряд ли она могла взять такое, да еще в такой важный момент. Я раскрываю конверт, достаю оттуда письмо, а там как в американских фильмах, на бумаге вырезанные и приклеенные большими газетными буквами фраза «ГРОБ ПО ТЕБЕ УЖЕ ЗАКАЗАН!». Ну как тут быть?! Успех у зрителей лишь подливал масло в огонь. Вот так с разных сторон «пилили» меня, «пилили», чтоб я сломался и упал. Но я не падал, я пахал по 20-25 спектаклей в месяц. Просто через три с небольшим года, когда я всем уже вокруг доказал, что я занимаю свое место по праву, заставив считаться со мной, когда из театра ушел и Пази, и Дегтярь, и Ю.А.Шварцкопф (лучший директор театра, которого я знал), я спокойно высказал в лицо художественному руководству, что я про них думаю, и ушел. Ушел в никуда.

Если до последнего времени все театры так или иначе звали меня к себе, то теперь началось нечто странное. Куда бы я ни приходил, мне были рады, но... Витя Минков «Приют Комедиантов», который везде и всем представлялся, как мой близкий друг, и отчасти, мне казалось, и был таким, во всяком случае, я ему доверял, – ушел в глубокое подполье, причем до сего времени. А тусовался у меня в театре постоянно. Щербин Сергей – директор Молодежного театра в ту пору – «Самвелушка, да брось ты Комиссаржевку, иди к нам» – та же песня. К.Ю.Лавров, радостно встретивший меня, сам неоднократно звавший меня к себе в театр, стыдливо дал мне понять, что сейчас он не может. Сащенко – директор Александринки в ту пору, ценивший меня по классическим стандартам, был возмущен, что меня, «такого артиста», просто отпустили, но тоже не смог ничего предложить. Даже Пази испугался! Бедный мой В.Б.Пази, с которым мы делали замечательные спектакли, который ко мне относился, как к сыну, понимая и прощая мне мои нечастые пьяные загулы, и вокруг все это знали. Будучи главным в Ленсовета, он тоже боялся! Это же какая должна быть сила у этой «мафии», чтобы запугать так всех!!! Она все же, сука, есть!!! Во всех вселила страх, а где страх, там рядом подлость и зависть!

Надо дать должное москвичам, они были более объективными и благодарными. У нас на спектакле бывал весь отчасти московский театральный бомонд. После одного из спектаклей ко мне с Аллой Коженковой, художницей нашего спектакля, подошел Р.Г.Виктюк, который мне сходу предложил сыграть у него «Саломею». Бывали Саша Захарова и Дима Певцов, и когда чуть позднее я был в Ленкоме, стоял у администраторской, в надежде попасть на спектакль, Саша, увидев меня, взяла за руку и повела к отцу в кабинет. И в огромном кабинете доселе мною таким не представляющим, что бывают такие кабинеты, Саша просто прокричала: «Вот он! Я тебе про него рассказывала!». Марк Анатольевич выдержал паузу, присмотревшись на меня, и сказал, что он готов взять меня в театр, но год я должен у него, грубо говоря, протанцевать. Я вежливо поблагодарил его и отказался. Может и зря, не знаю. Светлана Немоляева тоже помнит моего «Армана», как она говорила, я был очень искренний и нежный... Михаил Казаков, когда мы с ним остались вдвоем выпивать после спектакля у меня в гримерке, когда я посетовал на происходящее вокруг спектакля сказал: «Да плюнь ты на них! Что могут знать евнухи про любовь?!». Ему даже не дали, а он хотел, чтобы мы сыграли в одном спектакле, он – отца, я – сына... В итоге отвратительно сыграл артист, который понял, правда позднее, что по блату ты роль получишь, но сыграть по блату – невозможно! Сколько я могу еще рассказать еще такого… Что мне говорили Ян Борисович Фрид! Лебедев Е.А.! Дмитриев И.Б! Смехов В.Б…. – все они говорили со мной на равных, но это были УРОКИ.

Простил ли я «Б», не простил, какая к черту разница!!! Главное вот в чем: я, как тот малыш, несу свою судьбу в своей руке, через мост жизни, несмотря ни на что. Она верит в меня, я верю в нее. Так и идем вместе!